«И невозможное возможно»: о диалоге психоаналитиков и психоаналитических школ Романов И.Ю.

«И невозможное возможно»: о диалоге психоаналитиков и психоаналитических школ

Романов И.Ю.

ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКИЙ ПЛЮРАЛИЗМ

Одной из наиболее актуальных тем психоаналитических исследований и дискуссий последних десятилетий является проблема диалога психоаналитических школ, традиций или, как предпочитают называть их некоторые авторы, психоаналитических культур. Проблема эта имеет долгую историю, по сути, совпадающую с историей самого психоанализа – как научной дисциплины и как некоего профессионального «движения», связанного со сложными взаимоотношениями личностей и групп. Можно сказать, что психоаналитическое сообщество проделало эволюцию от этапа группировки вокруг харизматических лидеров (Фрейд, Юнг, Лакан) и общих метафизических/идеологических принципов через доктринальные споры («что такое настоящий психоанализ» или «кто может называть себя психоаналитиком – истинным наследником Фрейда») – к современной ситуации теоретического, практического, терминологического и т. д. плюрализма. Естественным образом возникает вопрос, содержится ли в самом предмете психоанализа, или же в его методе, нечто такое, что постоянно продуцирует расхождения, делая Фрейда не просто автором суммы текстов или основателем научной дисциплины, но, по словам М. Фуко, «учредителем дискурсивности» (и даже некой «трансдискурсивности»). «Сказать, что Фрейд основал психоанализ, не значит сказать — не значит просто сказать, — что понятие либидо или техника анализа сновидений встречаются и у Абрахама или у Мелани Клейн, — это значит сказать, что Фрейд сделал возможным также и ряд различий по отношению к его текстам, его понятиям, к его гипотезам, — различий, которые все, однако, релевантны самому психоаналитическому дискурсу», — пишет Фуко [17, с.31]. Однако мы оставим этот вопрос за скобками данной статьи, сосредоточившись на актуальных решениях проблемы разнообразия – современных проектах организации диалога психоаналитических школ и направлений.
Следует отметить, что современный плюрализм дался психоаналитикам нелегко, да и сам по себе не стал идеальным примером решения проблемы. Долгое время более характерными были ритуальные «изгнания» и «отлучения» отступников от «генеральной линии» психоанализа: вначале самим Фрейдом, впоследствии – со ссылкой на его авторитет. Так выглядели дискуссии вокруг «движений отхода» Адлера и Юнга [15] или же знаменитая полемика между М. Кляйн и А. Фрейд и их последователями [39]. Спустя время подобные аргументы утратили свою силу, и стали считаться неполиткорректными. Когда в 70-е годы прошлого века в США разгорелась полемика между последователями психологии самости Х. Кохута и более традиционной эго-психологией, обвинения в «непсихоаналитичности» или «отходе от Фрейда» можно было услышать довольно редко. Это совсем не означает, что полемика перестала быть острой или что понимание достигалось легко. Напротив, в этом и других подобных случаях разногласия зачастую достигали такой остроты, что заставляли говорить о «теоретической анархии» в психоанализе (А. Фрейд) и о невозможности диалога психоаналитиков как такового (А. Грин).{1} Однако аргументы в дискуссиях существенно изменились, и многообразие точек зрения утвердилось как реальность и ценность.
Оборотной стороной данного процесса стало то, что достижение согласия часто заменялось толерантностью и компромиссом. Образцовым примером такого рода решений стало «Джентельменское соглашение» в Британском психоаналитическом обществе, узаконившем сосуществование трех аналитических групп: кляйнианской, фрейдистской и эклектичной «независимой» [39; 12]. Постепенно такая форма компромисса стала общепринятой для психоаналитических сообществ, большинство из которых стали либо плюралистичными (т. е. объединяли представителей разных теоретических школ), либо эклектичными (т. е. принципиально исповедовали разные формы сочетания психоаналитических теорий). Этот подход принес свои плоды: безусловно, различные школы психоанализа, оставшиеся в его основном русле, обогатили друг друга и, по мысли ряда историков психоанализа, вместе образовали некий «психоаналитический мейнстрим», различия внутри которого сохранялись, но доля сходств, сближений и, главное, обменов все время увеличивалась [5; 38]. Однако слышны голоса и критиков такого рода решений. Полезно ли ради политического, по сути, компромисса ограничивать свободу научных дискуссий? Во что превращается психоанализ, пронизанный духом политкорректности и плюрализма, запрещающим даже постановку некоторых вопросов [32]? И, в конце концов, существует ли конечный пункт движения в этом направлении? Вначале некорректно критиковать фрейдистов, если ты кляйнианец; затем, некорректно называть себя кляйнианцем; затем – психоаналитиком и т. д. (стороннему наблюдателю это может показаться странным, но все эти утверждения действительно делаются).

ПСИХОАНАЛИЗ ИЛИ ПСИХОАНАЛИЗЫ?

В современном виде проблема диалога и согласия в психоанализе была сформулирована Р. Валлерстайном в программной статье 1988 г. «Один психоанализ или много?» «… Можно сказать, что сегодня мы имеем несколько, или даже много психоанализов, а не один. В таком случае перед нами возникают два пугающих вопроса. Эти вопросы встают перед любой дисциплиной, любым корпусом теоретических знаний и практики, которая стремится организовать и придать значение связному и дискретному сегменту человеческого опыта. Вопрос первый: что же общего в своих основах имеют все эти расходящиеся теории, что делает их все психоанализом? Второй вопрос, который, возможно, является обратной стороной первого: что же отличает их все от не-психоаналитических теорий психической деятельности?» [46, p.11].
С момента постановки этих вопросов было предложено множество разнообразных ответов на них или, по крайней мере, путей поиска ответов. Уже в исходной статье Валлерстайна (и в некоторых последующих [47]) фактически была предложена некая модель такого поиска. Во-первых, утверждалось, что в разнообразных психоаналитических теориях все же существует некоторое количество общих теоретических оснований – как, например, идея бессознательного психического конфликта. Во-вторых, по мнению автора, клинический опыт предоставляет гораздо больше возможностей для согласия психоаналитиков, чем их частные «школьные» теории. И, в-третьих, последние стоит считать не более и не менее чем «метафорами» – приблизительными и условными описаниями эмпирических фактов и событий.
Интенция данных утверждений кажется достаточно ясной – стимулировать диалог аналитиков на основе их клинического опыта, избегая по возможности догматических школьных дискуссий. По сути, такая позиция реализована в одной из практических моделей организации диалога психоаналитиков – разделах «Аналитик за работой» «Международного психоаналитического журнала» и других подобных изданий и соответствующих конференциях. На этих площадках аналитиков разных школ и традиций призывают обмениваться материалом каждодневной практической работы и обсуждать этот опыт, по возможности избегая излишней теоретизации. Что же демонстрируют эти дискуссии? На мой личный взгляд, как участника и наблюдателя, прежде всего они показывают, что диалог и обсуждение возможны. Далеко не всегда такие споры ведут к согласию. Напротив, часто они заостряют разногласия, не обязательно помогая понять их исток. Однако коммуникация происходит и более того – в ней ощущается настоятельная потребность.
Приведу один пример подобного рода дискуссий. На страницах «Международного психоаналитического журнала» британский психоаналитик П. Фонаги представляет случай своей работы с пациенткой – несколько аналитических сессий с минимумом обобщений (таковы условия публикации) [29]. Два аналитика из других школ эту работу комментируют (по всей видимости, не зная, чей материал обсуждают). Что мы наблюдаем в результате? Прежде всего, серию утверждений типа «я это вижу иначе», «проблема в другом», «если бы аналитик поступил иначе, результат был бы иным». «Пациентка на самом деле боится сексуального соблазнения со стороны аналитика, и его умалчивание этого факта лишь усиливает ее тревогу, заставляя защищаться»; «на самом деле пациентка чувствует депрессию, к которой аналитик нечувствителен, как и к ее критицизму его нечувствительности» и т. д. Каждый, кто участвовал в подобных психоаналитических дебатах, без труда опознает такие высказывания. Кроме того в текстах оппонентов мы можем обнаружить чрезвычайно интересные суждения, связанные не столько с теоретическими разногласиями, сколько с различием институциональных установлений в области психоаналитической практики: формами обучения, правилами осуществления, критериями результативности и т. д. Так, П. Дени пишет, что завидует пациентке Фонаги, так как за две сессии она получила больше интерпретаций, чем сам Дени получал за год своего личного анализа! Можно ли соотнести такое различие в правилах осуществления аналитической практики с разницей теоретических подходов? Думаю, с большой натяжкой.
На мой взгляд, из дискуссий, подобных приведенной выше, можно сделать несколько выводов. Во-первых, невозможно избежать влияния теоретической рамки на клиническое мышление аналитиков. Они не склонны считать свои теории метафорами, а скорее используют их как инструмент наблюдения и руководство к действию. Во-вторых, разнообразие этих теорий столь велико и затрагивает столь разные уровни абстракции, что любая психоаналитическая дискуссия настойчиво подталкивает наблюдателя к скептицистскому выводу об отсутствии в современном психоанализе «такой истины, которую кто-то не считал бы абсолютной глупостью, и такой глупости, которую кто-то не почитал бы за высшую истину» (перефразируя Секста Эмпирика). Действительно, сколь бы фундаментальные психоаналитические категории мы не рассматривали – бессознательное, Эдипов комплекс, инфантильную сексуальность, – можно найти аналитика или аналитическую школу, подвергающие сомнению если не само их наличие, то, как минимум, их содержание и значимость. В-третьих, и в практической работе аналитиков, и в ее обсуждении прослеживается влияние зачастую нерефлексируемых традиций (сводов правил, типов обучения, форм контроля практики, профессиональных этических норм), истоки которых неочевидны. Это существенно усложняет использование эмпирического клинического материала для поиска согласия (хотя кажется очевидным, что возможности его достижения на клиническом уровне значительно выше, чем в области теоретической аксиоматики).
Осознание этих трудностей привело к появлению новых моделей диалога аналитических школ. Появилась даже определенная типология решений «дилеммы Валлерстайна»: поиск «общих оснований» для всего многообразия теорий; мультимодальный подход, выделяющий некие «кластеры» теорий; проект «тотальной составной психоаналитической теории»; «анти-метапсихологический» подход, проповедующий радикальный отказ от не-клинической теоретизации; и, наконец, дихотомическое разделение всех теорий по методологическому принципу (напоминающее классическое разделение «наук о природе» и «наук о духе») [3]. {2} Однако ниже мне бы хотелось остановиться еще на двух моделях, предлагающих не законченное решение проблемы, но скорее различные пути его поиска, способы организации актуальной коммуникации аналитиков.

В ПОИСКАХ СОГЛАСИЯ: ЭМПИРИЧЕСКАЯ ПРОВЕРКА И КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ СРАВНЕНИЕ

Первый из этих подходов можно назвать методом эмпирической проверки; он последовательно развивается в работах Р. Хиншелвуда [34; 35; 36], а также весьма сходным образом представлен в некоторых публикациях Г. Этчегоена [25; 26]. Так, в своем ответе Валлерстайну Этчегоен утверждает, что базовые аналитические теории (образующие фундамент аналитических школ), являются не метафорическими описаниями одинакового опыта, но – различными объяснительными моделями, возникающими из разного опыта и готовыми к эмпирическому подтверждению или опровержению. Используя тот же клинический пример, что и Валлерстайн (из работы Х. Кохута – молчащая пациентка, получившая «кляйнианскую» интерпретацию), Этчегоен изящно демонстрирует, при каких условиях он мог бы прибегнуть к тому или иному типу интерпретирования, типичному для представителей разных аналитических традиций, и какой ответ пациентки он посчитал бы подтверждением или опровержением своей такой интерпретации-гипотезы [26].
Идея эмпирической проверки гипотез достаточно традиционна для науки. Собственно, науковедческая критика психоанализа часто заключалась именно в том, что в нем такая проверка отсутствует, затруднена или же просто-напросто не оказывает никакого воздействия на развитие теорий. Так, К. Поппер утверждал, что психоанализ ближе к религии, чем к науке, поскольку в нем отсутствуют эмпирически фальсифицируемые положения. Современный последователь Поппера и критик психоанализа А. Грюнбаум спорит с этим: в теории Фрейда довольно много эмпирически проверяемых гипотез, утверждает он, однако большинство из них не находят подтверждения. Авторы многочисленных исследований в области психоанализа и «исследований исследований» Х. Томэ и Х. Кэхеле утверждают, что положение в современном психоанализе существенно изменилось: «сторонних» эмпирических исследований, подтверждений и опровержений психоаналитических теорий сегодня более, чем достаточно, однако их влияние на реальное мышление практикующих и теоретизирующих психоаналитиков по-прежнему минимально [14].
Существенной ограниченностью упомянутых выше подходов является непроясненность вопроса о той «эмпирии», которая должна поверять аналитические идеи. Идет ли речь о данных психологических экспериментов? О результатах исследований нейрофизиологов? О психиатрической эпидемологии? Об обыденном опыте? На эту сложность указал в своем ответе Грюнбауму британский философ Р. Уолхейм: основой психоаналитического опыта является аналитический сеанс, или серия сеансов, и именно в этой «лаборатории» следует искать окончательный ответ в споре вокруг той или иной теории [49].{3} Упомянутые мною авторы, Этчегоен и Хиншелвуд, безусловно, сходятся в таком понимании проверяющего опыта – это исключительно данные психоаналитической практики.
Итак, первым отличительным признаком рассматриваемого нами способа эмпирической проверки психоаналитических теорий является то, что ее источником служит прежде всего опыт аналитической практики. Но здесь нас подстерегает трудность, на которую обращает внимание Этчегоен: «Частая ошибка при рассмотрении проверки интерпретаций заключается в забывании о том, что на сеансе проверяется гипотеза о происходящем в психике анализируемого, а не психоаналитические теории. /…/ Тот факт, что я неверно интерпретирую Эдипов комплекс или интерпретирую его верно, но анализируемый не принимает мою интерпретацию, доказывает несостоятельность не Фрейда, а всего лишь моей интерпретации, которая в первом случае была неверной, а во втором – вызвала сопротивление. Теории высокого уровня следует обсуждать внутри нашего научного сообщества, чтобы оценить их внутреннюю логичность и объяснительную ценность, в то же время рассматривая практические результаты, которые они приносят, но они не должны подразумеваться всякий раз, как мы предлагаем интерпретацию» [26, p.100]. Отсюда, как я думаю, следует не то, что психоаналитические теории «высокого уровня» вообще не проверяемы – иначе их следовало бы признать квази-религиозным догмами, – но лишь то, что такая проверка предполагает дополнительные шаги. Необходима специальная работа по превращению общих теоретических положений в проверяемые интерпретации-гипотезы, по выявлению сложных взаимосвязей между первыми и вторыми. Р. Хиншелвуд называет такую предварительную работу семантическим анализом – первым шагом разработанного им метода концептуальных сравнений. Его результатом должна стать серия сопоставимых и потенциально проверяемых утверждений, подлежащих дальнейшему эмпирическому тестированию – что является вторым шагом метода.
Примером применения этого подхода служит статья Хиншелвуда «Разногласия – это точка роста», посвященная понятиям вытеснения и расщепления [34]. Рассматриваемые вопросы таковы: в чем различие описанных Фрейдом механизмов вытеснения и расщепления; в чем различия понимания расщепления у Фрейда и Кляйн; как все эти различия могут быть проверены в аналитическом процессе предоставления пациенту интерпретации и понимания его отклика на нее. Важным результатом анализа становится описание процесса вытеснения как устранения определенных психических репрезентаций из сознания с последующим их возвращением в виде репрезентаций искаженных: сновидений, симптомов, ошибочных действий, завуалированных ассоциаций и т. д. (фрейдовское «возвращение вытесненного»). В противоположность этому расщепление соотносится с невозможностью репрезентировать то или иное содержание в принципе. И тут начинается серия отличий Фрейда от Кляйн. Для первого этот процесс скорее пассивен, чем активен, тогда как Кляйн склонна видеть в нем проявление влечения к смерти – нападение на способность психики воспринимать внешнюю и внутреннюю реальность. Для Фрейда результатом расщепления становится сосуществование неких «параллельных течений» в Я (расщепление Я), когда некая реальность одновременно признается и отрицается (базовым примером является мышление фетишиста, признающего и отрицающего отсутствие пениса у женщин, но у Фрейда есть и другие примеры данного механизма). Кляйн же снова и снова подчеркивает исчезновение воспринимаемого содержания вместе с частью Я, способной к такому восприятию (в дальнейшем ее последователи (прежде всего здесь назвать называть У. Биона) добавили к описанию процесса коммуникативный компонент: исчезнувшее переживание и/или способность к его восприятию могут быть переданы другому субъекту).
На этом перечень выявленных характеристик и противопоставлений не исчерпывается, но уже упомянутого достаточно, чтобы понять фундаментальность исследуемых вопросов и значимость результатов. В дальнейшем сформулированные гипотезы могут быть проверены на том или ином конкретном материале – в частности, Хиншелвуд делает это на примере собственной работы, а в других публикациях – на опубликованном материале других авторов. Как и любое эмпирическое умозаключение (на что указывал еще Юм), это будет ограничено частным случаем или неким количеством таковых – оно вряд ли убедит кого-то в глобальной правоте или неправоте Фрейда или Кляйн. Однако представленный метод, безусловно, дает в руки психоаналитиков важный инструмент для упорядочивания, обсуждения, а иногда и преодоления существующих разногласий. В одной из ранних статей Хиншелвуд назвал эклектизм «нереализуемым проектом»: если мы думаем о психоанализе как науке, мы должны предполагать, что основополагающие вопросы его теории рано или поздно получат решение, а не будут прикрыты политкорректным «все по-своему правы» [31].{4} Нынешние его разработки стали серьезной заявкой на поиск таких решений.

КОММУНИКАТИВНАЯ СТРАТЕГИЯ МОДЕЛИ ПРОВЕРКИ И ЕЕ ГРАНИЦЫ

В целом, модель диалога и сравнения аналитических подходов, опирающаяся на принцип эмпирической проверки теорий, наследует пониманию психоанализа как научной дисциплины (с теми или иными корректировками в определении этой научности). {5} Ее наиболее ценными сторонами можно считать предполагаемый горизонт согласия и возможность достижения истины в отношении психической реальности, проявляющей себя в психоаналитическом опыте. На мой взгляд, эту модель можно соотнести с концепцией «идеальной коммуникативной ситуации» Ю. Хабермаса, невозможной без трех универсальных претензий на значимость: претензии на истинность, на правдивость и на правильность или нормативность сообщений [18; 4]. Пожалуй, нет нужды дополнительно объяснять релевантность первой и второй претензии описанным выше психоаналитическим дискуссиям. Их участники должны доверять сообщениям о клиническом опыте друг друга (последователи этой модели настаивают на необходимости как можно более подробных клинических сообщения, что отличает их от представителей других парадигм). Они также с очевидностью подразумевают, что одна из противопоставляемых точек зрения в итоге окажется истинной, а другая – ложной. Предполагается, что реализация данных притязаний способна привести дискутирующие стороны к согласию – конечно же, при соблюдении условий открытой, симметричной и аргументированной коммуникации.
Что же касается третьей из сформулированных Хабермасом претензий – на правильность, – думаю, она скрыто присутствует во всех психоаналитических дебатах, поскольку они призваны не только устанавливать некоторую истину, но всегда также подчинены задаче выработке целей, средств и правил для практической деятельности аналитиков. В своей предыдущей статье я указывал, что одной из фундаментальных проблем «школьных» дебатов в психоанализе является взаимоналожение практических (нормативных) и теоретических (истинностных) критериев оценки высказываний [11]. При рассмотрении той или иной психоаналитической дискуссии не всегда ясно, говорят ли ее участники об истинности либо ложности некоего утверждения, или же о его нормативности – т. е. о том, что следует либо не следует делать (соответствующие примеры я постарался привести в упомянутой статье). {6}
Таким образом, несмотря на несомненные достоинства модели эмпирической проверки (и, в частности, метода концептуальных сравнений), она, конечно же, не охватывает всех возможных различий и противоречий в психоаналитических подходах. Многие из них касаются не столько теории, сколько практики, или же способа использования теории в клинической работе. При этом речь далеко не всегда идет о хорошо отрефлексированных теориях. Между теориями высокого уровня абстракции и действиями психоаналитиков в клинической плоскости зачастую лежит пропасть [28]. Как правило, заполняется она имплицитными, плохо согласованными внутри себя и между собой убеждениями, имеющими разное происхождение. Многочисленные исследования и наблюдения показывают, что доказательства в этой области имеют мало веса. Сколько бы ни убеждали нас эмпирические данные и логические рассуждения в ошибочности фрейдовской теории первичного нарциссизма, для кого-то она оказывается не просто практически полезной, но ведущей к новым открытиям в клинической области – например, для А. Грина к описанию структуры «негативного нарциссизма». Сколько бы ни оспаривалась концепция расщепления Я на две согласованные, параллельно функционирующие структуры, кого-то она вдохновляет на новые клинические открытия – как, например, Дж. Стайнера на концептуализацию отношения к реальности в патологических организациях личности.

РАСХОДЯЩАЯСЯ КОММУНИКАЦИЯ: СРАВНИТЕЛЬНЫЙ КЛИНИЧЕСКИЙ МЕТОД

Попытка преодолеть указанные выше ограничения метода эмпирической проверки была предпринята в рамках следующей модели диалога психоаналитических школ – сравнительном клиническом методе Д. Такетта и его сотрудников. Данный подход стал результатом серии рабочих встреч и конференций, посвященных сравнению работы психоаналитиков различных школ; в этом формате он прежде всего и продолжает существовать (что не исключает, конечно, публикации результатов проекта на разных этапах его реализации). Работа была начата в 2000-2002 гг. под эгидой Европейской психоаналитической федерации (EPF Working Party on Comparative Clinical Methods) и сегодня продолжается как в рамках данного объединения, так и за его пределами. Как пишет Д. Биркстед-Брин в предисловии к сборнику, посвященному данному методу: «Проект начинался не с гипотезы, которую надо было проверить, но с исследования с открытым концом, которое, двигаясь по своей траектории, разработало линзу для наблюдаемых феноменов» [20, p.2]. По словам вдохновителя проекта Д. Такетта, задача заключалась в следующем: «В минимальной степени опираясь на пре-концепции, группа начала сравнивать, как в действительности работают опытные аналитики. Мы исходили из допущения, что то, что они делают, – это психоанализ. Перед нами стояла задача выработать удовлетворительный способ для определения того, как именно они проводят психоанализ и чем отличаются их подходы» [13, с.108]. Иначе говоря: «Задача заключается в том, чтобы попытаться понять, что делает психоаналитик, когда он или она «занимаются психоанализом» (doing psychoanalysis), учитывая как сходства, так и различия других путей» [21, p.172].
Как видно из сказанного, исследовательский проект был нацелен на сравнение подходов в области психоаналитической техники – святая святых психоаналитического метода. Довольно быстро обнаружилось, что разнообразия в этой сфере ничуть не меньше, чем в области теории, а нормативного давления – несравнимо больше. «Я обнаружил особенно тревожную проблему, возникающую при обсуждении клинических случаев, – пишет Д. Такетт. – Она состоит в следующем: два аналитика могут представлять себе, что говорят (или сообщить, что сказали) пациенту примерно одно и то же, однако их представление о значении сказанного может настолько различаться, как будто они находятся практически в разных Вселенных. /…/ Я думаю, что это действительно может создавать трудности вокруг довольно пустых – и даже морализаторских – споров…» [13, с.113]. Чтобы направить работу группы аналитиков на исследование и сравнение способов работы некоторых из них, требуется преодолеть это нормативное давление, противостоять тенденции превращать исследование в супервизию (часть аналитической подготовки и профессиональной деятельности) или даже «над-видение» (overvision) [42, p.245] – с непременными доктринальными спорами и навязыванием своего видение «правильной» психоаналитической работы.
Таким образом, участников исследовательских групп в рамках проекта призывают «вынести за скобки» вопросы о «верном» или «неверном» понимании пациента аналитиком, о «правильности» или «неправильности», «эффективности» или «неэффективности» его техники работы и стоящей за ней теории. Главным предметом рассмотрения должно стать мышление самого аналитика – присущая ему имплицитная «объяснительная модель» или «теория», определяющая понимание сообщений пациента и собственные интервенции аналитика. Как отмечает Такетт, осуществляется двойной методологический сдвиг: от пациента к аналитику и от единичной истины к ценности многообразия [43, p.134-138].
Автор не скрывает источники своего исследовательского метода в методологии социальных наук [42, p.29-32; 43]. Центральное понятие «объяснительной модели» как имплицитной системы убеждений, управляющей вниманием и действиями субъекта [44, p.247], отсылает нас к типичным для социальных исследований стратегиям. В каком смысле, изучение «систем верований» психоаналитиков происходит аналогично исследованию мифологий «примитивных народов» или систем социальных представлений. Вопросы об истинности или правильности здесь естественным образом выносятся за скобки; подразумевается, что «большинство вещей, которые не имеют смысла извне, имеют его, если понять их изнутри» [43, p.162]. Единственным, но важным дополнением является то, что субъект и объект исследования здесь, по сути, совпадают (при том, что в процессе работы групп эти роли, конечно же, распределяются).
За время своей реализации – более 10 лет – проект прошел разные этапы. Вначале работа исследовательских групп выглядела следующим образом: двум психоаналитикам из разных школ предлагалось представить подробное описание своей клинической работы, включая подробное описание нескольких психоаналитических сеансов, для обсуждения группой из 10-12 коллег. Дальнейшим групповым обсуждением руководил специально подготовленный модератор, в задачи которого входило фокусирование дискуссии на реконструкции точки зрения аналитика и предотвращение уклонений в сторону «супервизии» или теоретических дебатов. В итоге достаточно продолжительной дискуссии (около 9 часов в течение 2 дней) группы должны были описать и сравнить имплицитные объяснительные модели докладывающих аналитиков. Другим результатом должно было стать развитие самого метода сравнения.
Первые же итоги работы исследовательских групп (на конференции в Праге в 2002 г.) показали как глубокую заинтересованность участников в процессе обсуждения различий, так и многочисленные препятствия на этом пути. Аналитики испытывали тревогу по поводу обнаружения своих неявных установок и в связи с процедурой сравнения; они склонны были защищать свои позиции, включаться в дискуссии о теоретических предпочтениях и «правильной» технике. Группам довольно трудно было удержать в фокусе поставленную задачу реконструкции точки зрения аналитика. Еще одной трудностью, имеющей объективную природу, была гетерогенность возникших в результате «списков различий»: успокоение против конфронтации, концентрация на травме против внутренней деструктивности, вербализация переживаний против молчаливого предоставления пространства, приверженность одной теории против эклектизма, и т. д. [45, p.64-66]. Итогом размышлений над этими трудностями стало предложение на следующем этапе более структурированного подхода к обсуждению материала – «таблицы» (grid), классифицирующей интервенции аналитика на 6 основных групп – от направленных на поддержание рамок аналитической работы до раскрывающих бессознательные связи интерпретаций [45, p.136-7]. {7} Эта классификация использовалась для последовательного рассмотрения каждого высказывания аналитика с точки зрения его отнесения к одной или нескольким выделенным категориям. По замыслу разработчиков, целью таблицы является сосредоточение внимания исследовательской группы на аналитике, а вовсе не исчерпывающий перечень аналитических инструментов.
На следующем этапе такому же структурированию подверглась финальная задача – обсуждение имплицитной объяснительной модели аналитика. {8} Было выделено 5 осей, вопросов-теорий, структурирующих любую объяснительную модель: что не так с пациентом, как работает анализ, что такое аналитическая ситуация, как аналитик воспринимает бессознательное, как он может способствовать аналитическому процессу [45, p.165]. На этом, финальном этапе исследовательского проекта работа групп стала выглядеть как длительное, порядка 11-12 часов обсуждение одного доклада аналитика, проходящее в несколько этапов: от инструктирования группы и свободной дискуссии к созданию некой структурированной версии имплицитной объяснительной модели данного аналитика. Сравнение ее с другими моделями происходит на специальной встрече нескольких групп.
Какие результаты принес на сегодняшний день этот все еще продолжающийся проект, участие в котором приняли сотни аналитиков? Прежде всего, это разработка самого метода сравнения (даже нескольких методов), который находит все новые области применения (например, в исследовании процесса обучения аналитиков). Кроме того, исследование выявило специфическую ситуацию в отношении наиболее распространенных имплицитных моделей аналитиков (о чем я скажу чуть позже). Но пожалуй главным результатом проекта следует признать увеличение возможностей коммуникации между аналитиками разных школ и традиций. Все начинается со знакомой ситуации невозможности диалога; как отмечает Такетт, «в противоположность тому, чего можно было бы ожидать, теория и практика психоанализа не предлагают общего языка для коммуникации» [42, p.15]. {9} Однако в ходе работы проекта «исследование различий /…/ продуцирует различные, но сравнимые модели аналитической работы» [44, p.258].

Хочу привести чуть более подробный пример работы данной модели – дискуссию, участником которой я был. Она происходила на конференции «Что специфично для психоанализа сегодня?» (“What is Specific about Psychoanalysis Today?”, University Colledge of London, December 2010), посвященной 10-летию проекта ССМ, и ее предметом было сравнение работы двух известных аналитиков – М. Фельдмана из Великобритании и М.-Ф. Диспо из Бельгии. Представлена была некая демо-версия проекта – сокращенный процесс сравнения имплицитных моделей двух известных теоретиков, не скрывающих своих «школьных» предпочтений (что нетипично для обычной работы проекта). Однако даже в этом случае, когда различия были отрефлексированы самими докладчиками на высоком теоретическом уровне, применение сравнительного метода открыло новые грани. Так, клиническая работа М. Фельдмана представляла собой яркий пример современной кляйнианской техники, испытавшей значительное влияние подхода Б. Джозеф. Фокусом внимания аналитика был перенос в ситуации здесь и сейчас, с особым вниманием к разыгрываемым в аналитическом взаимодействии формам отношений. Аналитик давал подробные интерпретации, в которых использовал свои собственные переживания (контрперенос) для понимания оказываемого на него воздействия, что нашло отражение в его описаниях работы с пациентом. Его так же интересовал выстраиваемый пациентом образ внутреннего мира аналитика – это приводило к формулировке особого типа «центрированных на аналитике интерпретаций» (в терминологии Дж. Стайнера). В противоположность этому М.-Ф. Диспо исповедовала французский подход к аналитической технике, в центре которого находится идея о проработке примитивных психических репрезентаций влечений и аффектов (т. н. «вещь-репрезентаций» в терминологии Фрейда) в процессе свободного ассоциирования, сно-видения, бессознательной коммуникации между пациентом и аналитиком. Она весьма редко интерпретировала (2-3 интерпретации за сессию в противоположность 7-8 у Фельдмана), в основном использовала т. н. «ненасыщенные» формулировки (неточные и не детализированные, допускающие возможность разных толкований и не прерывающие процесс ассоциирования), интерпретации переноса предпочитала «интерпретацию в переносе» (французский термин для типа интерпретаций, в которых переносное значение материала понятно аналитику, но не пациенту).
Оба докладчика предоставили материал работы со сложными пациентами. Оба не скрывали трудных моментов в работе с ними. Между тем сам стиль докладов демонстрировал глубокие различия: Фельдман предоставил очень краткой описание истории пациента и подробные, до 8 страниц протоколы сессий; в то время как композиция доклада Диспо была в точности противоположной.
Что же, по моим наблюдениям, показала дискуссия? Несмотря на явные теоретические и стилистические различия авторы разделяли некоторые фундаментальные идеи в отношении «работы анализа» — она понималась как проработка, символизация или репрезентация наиболее примитивных психических элементов (вещь-репрезентаций, бетта-элементов и т. п.). Оба аналитик ссылались в связи с этим на теорию контейнирования Биона (хотя очевидно было, что различия в терминологии требуют дальнейшего осмысления). Они явно по-разному понимали пути обнаружения примитивных элементов психической жизни и способы работы с ними в анализе: для Фельдмана «каналом» являлась проективная идентификация и разыгрывание в действии, постепенно символизируемые в мышлении аналитика и в его высказываниях; для Диспо местом размещения проблемы была скорее психика пациента, а движение заключалось в трансформации психотических фантазмов в символические репрезентации сновидений, чему должен способствовать сам аналитический процесс в рамках, неотъемлемой частью которых является сам аналитик (единственная интерпретация переноса, предоставленная за две сессии, была направлена на возвращение пациента к обычному режиму аналитической работы, из которого он был выбит конкретным психотическим переживанием). Интересно, что различия часто обнаруживались не там, где полагали их сами докладчики. Так, Фельдман настаивал на следовании принципу интерпретации здесь и сейчас, однако обсуждение его материала в группе ясно показало, что большинство интерпретаций включали как описание внешних ситуаций, так и связывание их с взаимодействием в аналитическом кабинете. В другом случае, несмотря на то, что Диспо не считала интерпретацию переноса центральным инструментом своей работы, именно к ней она прибегла в трудном случае, что принесло результат. Безусловно, докладчики отличались в том, какую роль они придают в психогенезе нарушений влечениям или нарушенным объектным отношениям, соответственно уделяя больше или меньше внимания отношениям в аналитическом кабинете. Однако многие из выявленные группой различий вызывали сомнения в своей связи с какой-либо сознательной теорией. В частности, как я уже указал, весьма различался стиль презентации. Объясняя краткость своих описаний аналитических сеансов, Диспо отметила, что так учат в родных для нее психоаналитических институтах: аналитику следует отдаться на сеансе «свободно парящему вниманию» (рекомендация Фрейда), ничего не стараться запоминать специально, и процесс этот полезно продолжить после сессии – записывая ее лишь на следующий день, позволяя чему-то их забыться, чему-то – присниться, и т. д. Докладчица столько раз повторила, что не использует диктофон или записи во время сеансов, что осталось ощущение, будто она верит, что это делает Фельдман. Между тем 8-страничные записи сессий появились у второго докладчика вовсе не в результате фиксации на сеансе. Я полагаю, что, как и Диспо, он следовал фрейдовской рекомендации «свободного парящего внимания», и даже ее более радикализированной формуле, выдвинутой Бионом, – слушать пациента «без памяти и желания». Однако для современного британского психоанализа является привычной практика обсуждения подробных протоколов сеансов, включающих описание последовательности высказываний пациента, эмоциональной атмосферы, интервенций аналитика, его мыслей и чувств аналитика, откликов пациента и т. д. Все это – техника анализа клинического материала за рамками сеанса, ставшая автоматической.
На мой взгляд, подобные различия – в типе подачи материала, стилистики речи и поведения аналитика на сеансах и т. д. – заставляют задуматься о роли нерефлексируемых традиций, укорененных в истории той или иной школы, институциональных и культурных влияниях на практику анализа. Их не всегда можно свести к согласованным объяснительным моделям и тем более – к разработанным теориям высокого уровня абстракции. Наверное, здесь можно видеть некоторую ограниченность метода ССМ – такие различия проскальзывают сквозь сетку его категорий. {10} Так же их перечень не всегда позволяет ухватить специфику техники того или иного аналитика , что показало обсуждение случая Фельдмана: разыгрывание, относящееся в таблице к одной из категорий, по мысли докладчика является частью или фоном любого вмешательства аналитика и осознается чаще всего задним числом.

ПОНИМАНИЕ И КОММУНИКАЦИЯ В РАМКАХ ПРОЕКТА ССМ

Все участники проекта ССМ отмечают, что предложенный метод позволяет обнаружить различия в реальной практике аналитиков, задуматься о них, начать и продолжить систематическое и вдумчивое их обсуждение – без дисквалифицирующей критики и с потенциалом взаимопонимания.
Как можно описать эту форму дискуссий с точки зрения коммуникативной стратегии? Имеющиеся очевидные различия и даже противоречия в подходах психоаналитиков разных школ на первых порах преодолеваются (исключаются из обсуждения), но лишь затем, чтобы на следующем этапе обнаружить лежащие «по ту сторону» другие различия – между разными подходами, внутри каждого из них между имплицитными и эксплицитными моделями и теориями, внутри разных элементов отдельных имплицитных теорий и т. д. Таким образом, коммуникация порождает новую коммуникацию – как можно надеяться, более рефлексивную и терпимую к различиям. На мой взгляд, такой метод выстраивания диалога психоаналитиков можно соотнести с теорией коммуникации Н. Лумана: лишь коммуникация может вступать в коммуникацию, и ее целью является продолжение коммуникации [7]. Вот, что пишет Луман о хабрмасовской теории коммуникации ради понимания и согласия: «… Она ошибочна уже чисто эмпирически. Можно вступить в коммуникацию, чтобы обозначить разногласия, можно начать спорить, и не существует никакого императивного основания считать поиск согласия более рациональным, нежели поиск разногласий. /…/ Само собой разумеется, что коммуникация невозможна без какого-либо согласия; но она невозможна также и без какого-либо разногласия» [7]. Однако условием коммуникации остается способность систем к рефлексии или самореференции (к чему и можно отнести задачу анализа имплицитных объяснительных моделей).
Примечательно, что одним из примеров «невероятности коммуникации», а точнее – невозможности ее превращения в некую «технологию», Луман называет сферу психотерапии и других практик изменения человеческого поведения: «Единственная возможность убедить людей в том, что они должны измениться, достигается посредством взаимодействия присутствующих» [6]. Не кроится ли в этом по крайней мере один из ответов на вопрос о неискоренимом многообразии психоаналитических дискурсов и воспроизводящихся трудностях коммуникации между ними? Тем не менее, в самом процессе коммуникации, как показывает Луман, невероятное становится возможным. Именно так развивается процесс в рамках проекта ССМ – от деконструкции устоявшихся объяснений и противоречий к конструкции или ре-конструкции имплицитных объяснительных моделей, очерчивающих новые ряды различий и новые возможности для диалога [21, p.173-4].
На этом «конструктивном» этапе проекта мне бы хотелось остановиться чуть подробнее. В процессе реализации метода CCM можно наблюдать сокращение количества различий, некое их «схлопывание» в процессе коммуникации и рефлексии – достаточно сравнить первые попытки сравнения разных способов работы с последними или первые варианты категориальных «таблиц» с последующими. В итоге, по мысли Такетта, мы можем прийти – или уже приходим – к устойчивому перечню немногочисленных различий, внутренне согласованных систем категорий, которые и представляют собой «карту» современной психоаналитической теории, как она осуществляется на практике [13]. Перечень имплицитных моделей оказывается не столь уж большим (их экспликации и систематическое сравнение Такетт называет третьим шагом проекта, его текущей задачей). Увы, на этом этапе исследование открывает не всегда приятные истины. Например, тревожащую склонность европейских аналитиков к «корректирующей» психологии здравого смысла: «Работа европейского проекта ССМ показала, что многие аналитики, возможно более половины, работают так, как если бы они пытались обеспечить пациенту «новый опыт». /…/ Большая часть аналитической практики – скорее имплицитно, нежели эксплицитно – стала основываться на создании «нового опыта» и прислушивании к реальности вне кабинета. /…/ Причинные теории «что не так» в результатах ССМ отличались особенной имплицитностью и были пропитаны психологией здравого смысла» [13, с.116). «Создается впечатление, что как бы ни учили психоаналитики в «школе» – в своих институтах – теорию Фрейда о сексуальных, агрессивных и всемогущих конфликтах, очень часто их представление о том, что же не так с их пациентами, сводится к «плохой» матери и отцу и тесно переплетается с теорией, что суть работы психоанализа – предоставить пациенту еще один, лучший шанс» [там же, с. 103, сноска 8].
Не происходит ли то же самое с самим методом клинического сравнения? Не превращается ли он на определенном этапе в «лучший шанс» для психоаналитиков понять современную или «настоящую» психоаналитическую теорию? Не трансформируется ли исследование в дидактику, коммуникация – в технологию? Если так, это может быть поводом еще раз задуматься о природе психоанализа, требующей постоянного отстаивания своих границ в борьбе с не-психоанализом – психологией здравого смысла, психокоррекционными технологиями и т. д. Но вполне возможно, речь идет лишь о «промежуточной станции» («посреднике», в терминологии Лумана) на пути продолжающейся коммуникации.

НЕ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ О ПРЕДЕЛАХ, УСЛОВИЯХ И ПРЕДМЕТЕ ДИАЛОГА ПСИХОАНАЛИТИКОВ

Подводя итог анализу моделей диалога психоаналитиков, я хотел бы высказать несколько общих соображений о положении дел в современном психоанализе, о причинах и пределах его нередуцируемого многообразия.
1) Приблизительно с середины прошлого века (вскоре после смерти Фрейда) теоретический плюрализм утвердился в психоанализе как данность, а в последние десятилетия стал полагаться ценностью. Несмотря на это, воспроизводящиеся и множащиеся различия в области теории, а в особенности – в области теории практики, зачастую выглядят столь непримиримо противоречивыми, что их обсуждение прерывается либо «схизматичести» (посредством формальных разделений на «школы» или на психоаналитиков и не-психоаналитиков), либо посредством этики и политики толерантности. Появляющиеся с конца 80-х годов проекты сравнения психоаналитических подходов, методы организации диалога между их представителями стали ответом на эти вызовы плюрализма и невозможности диалога.
2) Описанные в статье модели диалога опираются на разные концепции коммуникации – как возможности согласия в горизонте поиска истины, как «пульсирующего» процесса обмена самореферентных систем, – однако у них есть и общие черты. Одна из них – предположение о нередуцируемости разнообразия вступающих в коммуникацию акторов. Другая – необходимость рефлексивного постижения позиции собеседника и ее «доведения» до коммуникативного уровня (семантический анализ у Хиншелвуда, реконструкция имплицитных объяснительных моделей у Такетта). В этом процессе множество различий сокращается до вполне постижимого числа внутренне связанных, открытых диалогу и сравнению позиций.
3) При внимательном взгляде на психоаналитические контраверзии можно заметить частое воспроизведение одних и тех же тем. «Первичный нарциссизм или объектные отношения», «внутренняя деструктивность или влияние окружения», «понимание или любовь», «прошлое или настоящее» — явные следы этих оппозиций можно заметить во многих дискуссиях, приводимых Валлерстайном, Этчегоеном, Хиншелвудом и Такеттом. {11} Думаю, истоки этих противоречий выходят далеко за пределы психоанализа – в область философии и, шире, истории европейской мысли. Противопоставления индивидуализма и социальности (или «диалогизма»), «доброй» и «злой» природы человека, интеллекта и эмоциональности настолько глубоко укоренены в европейском философском и научном мышлении (некоторые восходят к Просвещению, некоторые – к античности), что было бы весьма самонадеянным полагать, будто их могут разрешить психоаналитики. Хотя следует признать и тот факт, что в европейской культуре психоанализ возникает как один из проектов преодоления этих навязших противоречий.
4) В связи с последним стоит отметить значение рассмотренных дискуссий в контексте задачи поддержания границ психоанализа. Похоже, границы эти всегда под угрозой, и необходимы постоянные усилия по их восстановлению. Об этом пишет Такетт, указывая на опасность растворения психоаналитического мышления в «психологии здравого смысла», об этом много говорили Лакан и Альтюссер. «Банализация» психоаналитических открытий – ощутимая проблема. Поэтому при всей ценности многообразия «психоанализов», в конце концов о чем-то приходится сказать, что это – не психоанализ.
5) Одной из ситуаций, всегда провоцирующих бурные дискуссии, является появление в психоанализе новых идей. Можно заметить, как такие идеи выступают фоном, а иногда и предметом рассмотренных дискуссий: разрушение способностей психики к репрезентации, передача этих способностей и нерепрезентируемых содержаний другому субъекту (у Хиншелвуда), разыгрывание фантазий в текущем взаимо-действии и влияние этого взаимодействия на течение и понимание психических процессов (у Такетта), и т. д. Всякий раз новые открытия или концептуализации вызывают возмущение на поверхности психоаналитического дискурса, требующее нового упорядочивания. Возможно, эта проблема вовсе не специфичная для психоанализа – новация являются вызовом для любой науки. Но может быть психоанализ оказывается более чувствителен к таким научным микро- и макрореволюциям из-за очерченной выше потребности в отстаивании границ, а также из-за необходимости отличать подлинные новации от всего лишь новых «метафор», которые в избытке производятся психоаналитическим сообществом.
6) В чем же кроется причина неизбывного многообразия психоаналитических теорий и дискурсов, воспроизводящихся в них различий? Некоторые из авторов сравнительных методов высказывают свои соображения на этот счет. Одна точка зрения, озвученная Д. Такеттом, восходит к идеям И. Матте-Бланко о симметризирующей логике бессознательного [42; 40]. Поскольку ее пределом является утверждение «все = всему», что вызывает тревогу утраты идентичности, сознательные усилия направлены де-симметризацию, т. е. установление различий, иногда довольно искусственных. Другая линия размышлений, представленная Х. Хинцом, основана в большей степени на идеях Р. Мани-Кёрла о «ложных концепциях», искажающих знание о «фактах жизни» [37; 8]. Такими искажениями, фантазийными нападениями на правду заполнено бессознательное – и конечно, они могут воспроизводиться в сознательном мышлении. Эти довольно разные подходы сходятся в одном: истоки психоаналитической разноголосицы следует искать в логике бессознательных психических процессов, порождающей сходства (точнее – отождествления) и различия по собственным законам. Безусловно, это не исчерпывающий взгляд. Как было показано выше, многие противоречия психоаналитических подходов коренятся в философском подтексте, другие – в институциональных или культурных традициях. Не стоит сбрасывать со счетов и эмоциональное напряжение психоаналитической работы, способное актуализировать примитивные процессы расщепления и проекции в психике самого аналитика (на что указывает в своих работах Р. Хиншелвуд [33]). В любом случае, все эти вопросы должны стать темой специального изучения.

ПРИМЕЧАНИЯ
{1} «… На протяжении моей психоаналитической карьеры я никогда не слышал продуктивного диалога между двумя авторами, приверженными конфликтующим теориям. Последователи одной теории часто противоречат другой любым способом: в клиническом понимании материала, в применяемой технике и в объясняющей теории», — пишет А. Грин [30, p.629]. В качестве примера он ссылается, в частности, на свою собственную, явно не очень продуктивную дискуссию с Т. Джейкобсом, которую также анализирует П. Дени [24].

{2} Думаю, типологический подход также можно считать одной из моделей диалога. В качестве полезного примера приведу типологию современных аналитических школ, предложенную О. Кернбергом [5].

{3} Вопрос о статусе психоаналитического опыта рассматривался многими философами и психоаналитиками. Так, М. Фуко полагал, что этот опыт в принципе противится теоретизации и превращению психоанализа в «теорию человека»: «… Всякое аналитическое знание неразрывно связано с практикой, с узким каналом отношений между двумя индивидами… Именно поэтому для психоанализа нет ничего более чуждого, чем общая теория человека или антропология» [16, с.475]. Э. Бенвенист, как и Ж. Лакан, настаивал на языковом характере всех психоаналитических «фактов» [1]. Достаточно контрастно с ними У. Бион определял психоаналитический опыт как постигаемый интуитивно и сообщаемый в до-символических формах коммуникации [2; 9]. Общим, однако, для всех упомянутых авторов является подчеркивание уникального характера психоаналитического опыта как источника соответствующего знания, его несводимости к иным, не-аналитическим эмпирическим реалиям.

{4} Примером такого вопроса для автора является противопоставление фрейдовской теории первичного нарциссизма кляйновской идее изначальности объектных отношений. Рано или поздно ответ решение этой дилеммы должно быть найдено, и найдено научными средствами [31].

{5} Также этот подход опирается на традицию понимания психоаналитической интерпретации как проверяемой гипотезы (см., в частности, [23; 27; 48]). Очевидно, методологически он плохо совместим с подходами, в которых интерпретация понимается как конструкция, нацеленная на выражение нарративной или эстетической истины.

{6} В психоаналитических терминах эту проблему можно описать как различие в суждениях Эго и Супер-Эго. Однако проблема не решается простым устранением вторых – критикой критичности или морализаторства. Достаточно упомянуть фрейдовский тезис о единстве лечения и изучения в психоанализе, или же его утверждение о совпадении техники и этики в практической работе аналитика, чтобы стала понятной глубокая встроенность нормативных (практических и моральных) претензий в любой психоаналитический дискурс.

{7} Я не прослеживаю всех этапов эволюции первоначальной «мягкой» исследовательской методологии к более структурированной стратегии веберовских «идеальных типов». На этапе появления первой «таблицы» проект отделился от более традиционных неструктурированных обсуждений клинического материала, которые продолжали существовать в рамках мероприятий ЕПФ [42, p.21]. И, конечно же, структурирующие дискуссию «таблицы» имели множество версий.

{8} Снова-таки, процесс этот имел несколько этапов, и существуют разные версии его результатов. Так, для самого Такетта важно отличать исследуемые им «объяснительные модели» (или «рабочие модели», в терминологии Биркстед-Брин и соавторов [21, p.172]) от бессознательных «имплицитных теорий», описанных, в частности, Дж. Сандлером [41]. Объяснительные модели более поверхностны, менее персональны (например, традиционны для данной психоаналитической культуры) и более внутренне связны. Они скрыто управляют практическим видением и действиями аналитика, но могут быть эксплицированы в совместной работе аналитика с группой. Имплицитные же теории, напротив, часто противоречивы, коренятся в личной истории и могут быть несогласованны как внутри себя, так и с разделяемыми аналитиком теориями высокого уровня. Это делает их гораздо менее доступными для группового обсуждения. Тем не менее, для некоторых участников проекта данное различие не столь существенно [22].

{9} В противоположность Валлерстайну Такетт обнаруживает, что понятия из области клинической практики вызывают наибольшие разночтения, если всерьез обсуждается их содержание и применение: как в действительности выглядит перенос или его интерпретация, где и когда находится «здесь и сейчас», и т. п.

{10} Возможно, они скорее относятся к имплицитным теориям, чем к объяснительным моделям.

{11} Так, последний отмечает, что одной из наиболее острых тем дискуссий всегда оставался «негативный перенос» — феномен, отношение к которому, безусловно, зависит о понимания роли деструктивности в человеческой жизни.

ЛИТЕРАТУРА

1. Бенвенист Э. Заметки о роли языка в учении Фрейда // Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М., 1974. — с.115-126.
2. Бион У. Внимание и интерпретация. – СПб.: ВЕИП, 2010.
3. Голдсмит Г. Инакомыслие и разногласия в истории психоанализа: от начала до наших дней // http://psychoanalysiskharkov.com/?page_id=458
4. История философии: Запад-Россия-Восток (книга четвёртая. Философия XXв.). — М.: «Греко-латинский кабинет» Ю.А. Шичалина, 1999.
5. Кернберг О. Новое развитие техники лечения в англо-говорящих психоаналитических школах (Доклад на 7-ом Международном конгрессе International Association for the History of Psychoanalysis, Versailles, 20.7.2000 г.) // http://psychoanalyse.narod.ru/psychoan/kernberg/ker_neu1.htm
6. Луман Н. Невероятность коммуникации // Проблемы теоретической социологии. Вып 3. / Отв. ред. А. О. Бороноев. — СПб.: Издательство СПбГУ, 2000.
7. Луман Н. Что такое коммуникация? // Социологический журнал. — 1995. — № 3. — с. 114—125.
8. Мани-Керл Р. Когнитивное развитие // Журнал практической психологии и психоанализа, 2008, № 1. — http://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2638&sphrase_id=5102
9. Романов И.Ю. Мышление, опыт и коммуникация в работах Уилфреда Биона // Філософські перипетії: Вісник Харківського національного університету ім. В.Н. Каразіна. Серія “Філософія”. – 2002. – № 561’2002. – с.54-61.
10. Романов И.Ю. На стыке психоаналитических традиций // Эра контрпереноса: Антология психоаналитических исследований (1949 — 1999 гг.) / Составление, научная редакция и предисловие И.Ю. Романова. – М.: Академический проект, 2005.
11. Романов И.Ю. Школа в психоанализе – избранный факт или сверхценная идея? // Материалы конференции Украинского психоаналитического общества (Членов и кандидатов МПО) «Первый год жизни», Украина, Днепропетровск, 17-18.12.2011. // http://psychoanalysiskharkov.com/?page_id=73
12. Романов И.Ю., Дурас С.Г. Мелани Кляйн в истории психоанализа // Кляйн М., Айзекс С., Райвери Дж., Хайманн П. Развитие в психоанализе. – М.: Академический проект, 2001. – с.5-27.
13. Такетт Д. По ту и эту сторону окна: О некоторых основополагающих моментах в теории психоаналитической техники // Международный психоаналитический ежегодник. Третий выпуск. М.: Новое литературное обозрение, 2013. — с.93-119.
14. Томэ Г, Кэхеле Х. Современный психоанализ: исследования. Случай Амалии Икс. – СПб.: ВЕИП, 2001.
15. Фрейд З. Очерк истории психоанализа // Фрейд З. Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа. – СПб.: Алетейя, 1998. — с. 18-87.
16. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. — М.: Прогресс, 1977.
17. Фуко М. Что такое автор? // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: Работы разных лет. — М.: Касталь, 1996. — с. 10-46.
18. Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. — СПб.: Наука, 2000.
19. Хабермас Ю. Философия как места блюститель и интерпретатор // Новый круг. — 1993. — № 1. — Т. 3. — с.132-141.
20. Birksted-Breen, D. Introductory foreword. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. (2008) Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 1-5.
21. Birksted-Breen, D., Ferro, A., Mariotti, P. Work in Progress Using the Two-Step Method. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. (2008) Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 167-207.
22. Canestry, J., Bohleber, W., Denis, P. and Fonagy, P. (2006) The Map of Private (Implicit, Unconscious) Theories in Clinical Practice. In J. Canestri (ed.) Psychoanalysis: From Practice to Theory. London: Karnac.
23. Caper, R. (2009) Building Out into the Dark: Theory and Observation in Science and Psychoanalysis by Routledge, Hove, East Sussex, New York.
24. Denis, P. In praise of empiricism. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. (2008) Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 38-49.
25. Etchegoen H.R. (1991a) The Fundamentals of Psychoanalytic Technique. London, New York: Karnac Books.
26. Etchegoyen, H.R. (1991b) Psychoanalysis During the Last Decade: Clinical and Theoretical Aspects. Psychoanalytic Inquiry, 11: 88-106.
27. Ezriel, H. (1972) Experimentation Within the Psychoanalytic Session. Contemporary Psychoanalysis, 8:229-245.
28. Fonagy, P. (2003) Some Complexities in the Relationship of Psychoanalytic Theory to Technique. Psychoanalytic Quarterly, 72:13-47.
29. Fonagy, P., Denis P. and Hoffman I.Z. (2004) Miss A. International Journal of Psycho-Analysis, 85:807-814
30. Green, A. (2005) The Illusion of Common Ground and Mythical Pluralism. International Journal of Psycho-Analysis, 86:627-632.
31. Hinshelwood, R. (1986) Eclecticism: the impossible project. Free Associations 5: 23-27.
32. Hinshelwood, R. (1995) The myth of the British compromise. Published in German (as ‘Der mythos vom britischen Kompromiss’), in Ludger Hermans (ed) Spaltungen in der Geschicte. Tubingen: Diskord.
33. Hinshelwood, R. (1997) Therapy or Coercion: Does Psychoanalysis Differ from Brainwashing? London: Karnac.
34. Hinshelwood, R. (2008) Repression and splitting: towards a method of conceptual comparison. International Journal of Psycho-Analysis, 89: 503-521.
35. Hinshelwood, R. (2012) Being Objective about the Subjective. International Forum of Psychoanalysis, 21: 136-145.
36. Hinshelwood, R. (2014) Research on the Couch: Subjectivity, Single Case Studies and Psychoanalytic Knowledge. London: Routledge.
37. Hinz, H. Some reflections on the Problem of Comparison and Difference in the Light of Doubts and Enthusiasm. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. (2008) Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 95-131.
38. Kernberg, O.F. (1993) Convergences and Divergences in Contemporary Psychoanalytic Technique. International Journal of Psycho-Analysis, 74:659-673.
39. King, P., Steiner, R. (eds) (1991) The Freud-Klein Controversies 1941-1945. London: Routledge.
40. Matte-Blanco, I. (1988) Thinking, Feeling, and Being: Clinical Reflections on the Fundamental Antinomy of Human Beings and World. London and New York: Tavistock/Routledge.
41. Sandler, S. (1983) Reflections on Some Relations Between Psychoanalytic Concepts and Psychoanalytic Practice. International Journal of Psycho-Analysis, 64:35-45.
42. Tuckett, D. (2008a) On Difference, Discussing Differences and Comparison: An Introduction. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 5-37.
43. Tuckett, D. (2008b) Reflection and Comparison: Some Final Remarks. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 261-281.
44. Tuckett, D. (2008c) Reflection and Evolution: Developing the Two-Step Method. In Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge, p. 132-166.
45. Tuckett, D., Basile, R., Birksted-Breen, D., B?hm, T., Denis, P., Ferro, A., Hinz, H., Jemstadt, A., Mariotti, P., Schubert, J. (2008) Psychoanalysis Comparable and Incomparable: The Evolution of a Method to Describe and Compare Psychoanalytic Approach, London and New York, Routledge.
46. Wallerstein R.S. (1988) One psychoanalysis or many? International Journal of Psycho-Analysis, 69: 5-21.
47. Wallerstein R.S. (1990) Psychoanalysis: The Common Ground. International Journal of Psycho-Analysis, 71:3-20
48. Wisdom, J.O. (1967) Testing an Interpretation Within a Session. International Journal of Psycho-Analysis, 48:44-52.

49. Wollheim, R. (1993) Desire, belief and professor Grunbaum’s Freud. In Wollheim, R. (1993) The Mind and Its Depths. Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts, London, pp. 91-111.