Месть, прощение и травматическое повторение: Тезисы. Романов И.Ю.

Месть, прощение и травматическое повторение: Тезисы

Романов И.Ю.

В этом коротком докладе мне хотелось бы подумать о неочевидной связи мести и прощения, о неизбежности мстительных побуждений в человеческой душе, возможности их трансформации, а также о том влиянии, которое они оказывают на способность наших пациентов исцеляться от тяжелых травм или же повторять их снова и снова.

  1. В нашей (и не только нашей) культуре месть принято считать болезнью, а прощение – исцелением (McCullough). Для этого есть серьезные основания, ибо всегда существует опасность замыкания круга, усиления ответной мести и превращения ее в кровавую вендетту. (Китайская поговорка гласит: «Если собрался мстить, готовь две могилы».) Некоторые философы, как Р. Жирар, видят истоки религиозных и правовых институтов именно в решении задачи остановки раскручивающегося маховика насилия.
  2. С другой стороны, представление о мести как грехе или болезни приводит к ее недооценке. Как подчеркивает S. Jacoby «Последствия вытеснения мести в современном обществе сравнимы с последствиями вытеснения сексуальности в викторианскую эпоху». Начиная с работ Ф. Ницше философы интересуются проявлениями скрытой, замаскированной мстительности в таких эмоциях как обида, или таких явлениях, как морализация или «переоценка ценностей». Эволюционная психология подчеркивает естественность и значимость мстительных импульсов, так же как их противоположности – сочувствия и прощения (McCullough). Важным вкладом философских исследований мести я считаю понимание того, что импульс мести лежит в основе наших представлений о справедливости, а значит и права («мера за меру»); что опасность представляет прежде всего нераспознанная месть; и что прощение является не просто противоположностью мести, но – некой «надстройкой» над ней: если не за что мстить, нечего и прощать (R. Solomon)… («Прощено может быть лишь непростительное», по Ж. Деррида.)
  3. Как видно, вопрос о прощении не менее сложен, чем вопрос о мести. Smith выносит в заглавие своей статьи вопрос: имеет ли какой-либо смысл для психоанализа понятие «прощения»? (Думаю, скрытым образом статья эта направлена против кляйнианского понятия «репарации» или, по крайней мере, против некой спиритуалистской его идеализации.) Насколько я понимаю, Smith полагает, что не стоит «загрязнять» психоаналитическое мышление понятиями, принадлежащими скорее религиозному дискурсу. В психоаналитической работе это может подталкивать нас к морализации, к занятию позиции Супер-Эго, требующего от пациентов «простить свои объекты». В статье Smith приводит пример длительной психоаналитической работы с пациентом с историей тяжелых детских травм, и доказывает, что помогающим в данном случае был не поиск возможностей для прощения, но скорее точная идентификация дефектов своих объектов и причиненного ими вреда. (На мой взгляд, Smith критикует некую псевдо-религиозную концепцию прощения – как «забывания» или даже «отмены» произошедшего. В таком виде «прощение» действительно выглядит скорее всемогущей супер-эгоистичной идеей.)
  4. Меня лично эти исследования наводят на размышления о судьбе тяжело травматизированных пациентов и тех феноменологически наблюдаемых формах прощения или неспособности простить, которые мы можем у них обнаруживать. Какой вклад осуществляют месть и прощение в возможность разорвать порочный круг навязчивого повторения травматического опыта или, напротив, застрять в этом круге? (Тему «удовольствия от передачи плохого обращения» развивала I. Brenman Pick в своем недавнем докладе в Киеве.) Мне кажется невозможным отрицать наличие феноменов мести и прощения в психическом мире наших пациентов, но вопрос в том, каким образом мы может понять их психоаналитически?
  5. Я считаю полезным опираться на то определение мести, которое предлагает McCullough (со ссылкой на Frijda): «“Revenge” … is any attempt to harm someone or some group of people “in response to feeling that oneself has been harmed by that other person or group, whereby the act of harming that person or group is not designed to repair the harm, to stop it from occurring or continuing in the immediate confrontation, or to produce material gain”» В этом определении подчеркивается парадоксальность мести – она не привносит никакого «восстановления». Однако, как подчеркивают некоторые авторы, месть (по мнению мстящего) все же восстанавливает нечто – справедливость, а значит, порядок и равновесие в мире.
  6. Исходя из этого, я полагаю, мы можем отнести месть к попыткам репарации – или некой прото-репарации, — осуществляемой в режиме параноидно-шизоидного функционирования и основанной на всемогущих формах проективной и интроективной идентификаций. Логика закона талиона «око за око, зуб за зуб» подразумевает эквивалентный обмен (retribution) как в отношении деструктивных действий (и приравниваемых к ним намерений), так и в отношении благих. Во всемогущественном, конкретном и логически обратимом мире параноидно-шизоидной позиции забрать у другого его око означает вернуть себя утраченное собственное. Попытки репарации направлены здесь скорее на самость, чем на объекты, а деструктивность изначально ощущается исходящей извне. В принципе, такой механизм регуляции внутренних и внешних объектных отношений может работать, но он оставляет личность (или группу) в очень незащищенной позиции, поскольку не дает возможности интроецировать по-настоящему хороший объект – основу стабильности самости, по Кляйн. Как отмечает J. Steiner: «[Х]отя месть может исходно быть связана с борьбой за правое дело, ее реализация демонстрирует, как верх могут взять мотивы, основанные на зависти, которая не насытится, пока не будут полностью разрушены самость и объекты. Поскольку пациент это предчувствует, понятно, почему он стремится не допустить ее реализации в объектных отношениях».     
  7. В отличие от мести, настоящее прощение не может быть достигнуто на параноидно-шизоидной позиции, ибо здесь оно может означать лишь всемогущественную отмену сделанного (что под силу лишь всемогущему существу или психотической части личности, считающей себя таковым). Также на этом уровне прощение может означать просто смещение мести – она может быть перепоручена богам, судьбе или карме… Лишь при достижении необходимого уровня символизма и мыслительных способностей возможно удержание и проживание таких парадоксов, как: это не простительно, но может быть прощено; восстановить разрушенное невозможно, но именно этим и следует заняться; объект утрачен, но он и его любовь всегда со мной… Как пишет в связи с этим H. Rey: «Повторяющиеся попытки моих пациентов привели меня к заключению, что прощение — ключевое понятие, ибо нельзя ожидать, что человек, который не простил, почувствует себя прощенным. Отсутствие прощения означает, что желание мести объекту остается активным, и поэтому человек испытывает чувство, что объект все еще ищет мести и не простил его». Последнее показывает, что в установлении благоприятного круга прощения/прощенности также участвуют примитивные механизмы проекции/интроекции, но, похоже, используются они менее прямолинейно и конкретно.
  8. Последнее, что мне кажется важным упомянуть в связи с психоаналитическом пониманием мести, это исследования ее превращений в обиду, а последней – в хроническую установку по отношению к миру и людям (Steiner, Feldman). По сути, первым типом характера, описанным Фрейдом, был Ричард Третий – персонаж, мыслящий так: «Природа обидела меня, и потому я имею право ненавидеть и мечтать о мести». J. Steiner в особенности подчеркивает необходимость осознания и признания реальности мстительных побуждений и фантазий, их реальных и воображаемых причин и таких же последствий, для того чтобы могла последовать фаза репарации и прощения. Более того, насколько я понимаю развитие этой темы в его поздних работах, для психического развития месть следует не просто осознать – на нее необходимо осмелиться (как на некую форму бунта).