Шедевр об убийстве. А. Хайят Уильямс

Шедевр об убийстве [i]

А. Хайят Уильямс

Killing for Company: The Case of Dennis Nilsen. With a Postscript by Anthony Storr, by Brian Masters, Cape, 1985, xvi + 336 pages, hardback £10.95; Coronet, paperback £2.95.

Брайан Мастерс. «Убийство ради компании: Случай Денниса Нильсена», с послесловием Энтони Сторра.

Брайан Мастерс написал выдающуюся книгу. В его подробном изложении озадачивающей истории Денниса Нильсена и его смертоносных действий мы находим убедительное изображение известных фактов, включая собственный честный рассказ Нильсена о том, что он знает о силах, вынуждавших его делать то, что он делал, и так, как он это делал. История начала жизни Нильсена — суровые обстоятельства постоянной битвы с бедностью, с одной стороны, и жестокое море[1], с другой; бескомпромиссная решимость и приверженность правде, с одной стороны, и неумолимое их разрушение желанием, потребностями и решительной непокорностью, с другой, — готовит почву для драмы одновременно пугающей и захватывающей. Здесь кажется уместной цитата из стихотворения Китса:

В раздоре лютом

Между проклятием и страстной плотью

Гореть я должен.[2]

Я вспоминал эти строки несколько раз, читая книгу Мастерса.

Как могло получиться, что человек оказался столь готовым и способным рассказать ужасную правду, правду о пятнадцати убийствах и семи попытках убить, и в то же время неспособным развить более эффективные средства контроля у себя самого? Мое первое предположение — о тяжелейшей степени расщепления между холодным честным ученым Нильсеном и перверсивным уничтожителем жизни Нильсеном. Можно ли постулировать существование отщепленной, перверсивной, уничтожающей жизнь инкапсуляции, выражавшейся в мастурбационной фантазии, к которой пристрастился Нильсен? Мы знаем, что его социальные и географические обстоятельства были тяжелыми, что Нильсен в возрасте около шести лет потерял своего деда, в котором очень нуждался и чья внезапная и неожиданная смерть столкнула паренька с ситуацией, которую он не мог переварить психически. Но почему отдаленное последствие приняло такой пугающий, смертоносный характер, от которого кровь стынет в жилах? Я проводил собеседование, да и лечение немалого количества людей, которые убили других, но никогда не видел никого, кто мог бы рассказать другому столь много о себе — и все же был столь бессилен удержаться от совершения убийства, когда болезнь, импульс или перверсивный нарциссический процесс (который Розенфельд с соавторами уподобляет банде, а некоторые другие считают похожим на  одержимость злыми духами) — захватывали то, что кажется всей энергией потенциального убийцы.

Вертем (Wertham, 1927), на чью работу ссылается Брайан Мастерс, подошел очень близко к описанию попытки поглощения плохой — то есть смертоносной — частью самости в состоянии, которое он назвал «кататимическим кризисом». До этого кризиса потенциальный убийца пытается не убивать, а после него пытается совершить убийство со всеми доступными ресурсами. Например, один из тех, кого я интервьюировал, переходил от обычного сексуального заигрывания к изнасилованию и убийству в уме и обратно — к нежному освобождению молодой женщины, оставшейся живой и невредимой. Отказ от желания изнасиловать и убить запускался неприятием его заигрываний. Отказ от изнасилования и убийства был вызван сначала чувством восхищения красотой молодой женщины, затем эмпатией к ней в ее нежелании подчиниться агрессивному домогательству, затем всплеском любовных чувств к ней, и сердечным прощанием с ней. Любовь и эмпатия смягчали и обращали назад побуждения убивать и вторгаться. Проблема Нильсена заключалась в том, что его необоримо нежные и сексуальные чувства к мертвому объекту, его деду, привели к перверсивной практике, когда он мастурбировал, глядя на частичное отражение себя в зеркале, или его стимулировал вид его жертвы, уже мертвой.

Видимо, Нильсен так никогда и не оправился от катастрофы смерти своего деда. Объясняется это тем, что по каким-то причинам у Нильсена была склонность увязать на параноидно-шизоидном конце спектра тревоги. Возможно, ему никто не помог выдержать ситуацию скорби по своему мертвому, то есть утраченному деду, в котором он нуждался. Почему это произошло — из-за того, что его мать слишком потрясла внезапная смерть отца, или потому, что она не разделяла чувства мальчика к деду? Какова бы ни была причина, Деннис Нильсен не смог пережить скорбь в связи с утратой деда, но эротизировал последнее созерцание трупа и в ходе не-скорби идентифицировался с ним. Это позже фигурировало в его мастурбационном ритуале: он придавал себе вид трупа и смотрел на свое отражение в зеркале, но лишь частичное; он никогда не показывал себя всего, его лицо опускалось или исключалось из вида. Я вспоминаю здесь трогательное стихотворение Дилана Томаса, «Обращение молитвы», в котором забота, скорбь или печальное размышление о мертвой любимой позволяет той стать восстановленной и установленной в самости. Поэт находит любимую «живой и теплой в пламени его любви». И наоборот, необходимый утраченный человек, видимый лишь с точки зрения ребенка, никогда не восстанавливается таким образом, и поэтому психического исцеления не происходит. В этом была проблема Нильсена. Он не мог скорбеть и тем самым дать продолжение жизни внутреннему образу своего деда, но контейнировал лишенный жизни образ мертвого деда, и метод его воскрешения посредством эротизации образа не вдыхал в него жизнь. Это обрекло Денниса на жизнь, отягченную мертвым дедом внутри него. Иногда эта идентификация угрожала его собственной жизни. Это одна из причин компульсивных убийств.

Чтобы изложить суть дела более по-научному, я воспользуюсь моделью Кляйн/Биона, описывающей трансформацию от состояния (обозначенного p/s), в котором господствует персекуторная тревога, с характерными для него обиженностью и обвинением других, к состоянию, в котором преобладает депрессивная тревога, основанная на ответственности; состояние, которое включает в себя любовь и вину за ущерб, причиненный любимому хорошему объекту, действительный или воображаемый, и желание возместить ущерб, исцелить и восстановить любимого человека. Формула Биона для этой трансформации p/s <—> D, что показывает обратимое уравнение.

Деннис Нильсен был расщеплен глубоко патологическим и ошеломляющим образом. В его внешней жизни были проявления заботы о других людях, а также некоторая репаративная деятельность. Даже в отношениях с несколькими из тех, кого он пытался убить, после того, как побуждение или болезнь проходили, мы видим репаративную деятельность, заботу и признаки нежности. Когда мы рассматриваем историю Нильсена, становится очевидным, что он психически не переваривал и не обезвреживал обиды, отказы и унижения. Таким образом, здесь имеется нарушение трансформации p/s <—> D. Вопросы таковы: почему это произошло и каковы были последствия? Участвовали ли другие факторы в появлении полной, трагической последовательности событий?

Деннис Нильсен был средним из трех детей; у него был старший брат и младшая сестра. Его миловидная и привлекательная мать, которая, как мы знаем, скучала по «огням большого города», вероятно, была непостоянной: иногда любящей и снисходительной, иногда, вероятно, беспокойной и нетерпеливой, а иногда, наверное, и пренебрегавшей детьми. Отец был не только безответственным, вскоре его не стало. У маленького Денниса установились близкие отношения зависимости с отцом матери. В такой отцовской фигуре он нуждался. Я бы рискнул предположить, что мать не слишком хорошо воспринимала и перерабатывала то, что Деннис сообщал ей посредством важного бессознательного метода коммуникации, который Кляйн описала в 1946 году и назвала «проективной идентификацией».[3] В результате этой заблокированной коммуникации то, что нужно было психически переварить посредством тщательной проработки, этого избежало и потому оказалось не только отщепленным, но и инкапсулированным и отправленным в некий психический «дальний угол» (a kind of psychic limbo). Мы читаем об обстоятельствах, которые вновь активизировали эту или эти констелляции в описании эпизодических рейдов в сферу убийств с эротизацией и идентификацией с жертвой. В этих действиях был хищнический аспект, поскольку умирала при этом жертва. Поскольку Деннис избавлялся от интрапсихической констелляции, наполненной смертью, он был способен продолжать жить. Жертва выполняла функцию быть мертвой вместо Нильсена, так что убийства можно считать исходящими от мощного течения самосохранения у него. Следует отметить, что он формально был привержен умиранию ради идентификации с дедом, но сторонился самоубийства.

Есть смысл считать большую часть сексуальности Нильсена перверсивной. Согласно его собственным утверждениям, он был бисексуалом, но находился во власти чрезвычайно нарциссического процесса. Еще одной отличительной особенностью этого нарциссизма была идентификация Нильсена с мертвым дедом очень телесным образом. Поскольку он не мог выдержать траура по своему деду, он неизбежно идентифицировался с ним (Фрейд). Эта идентификация представляла серьезную угрозу собственной жизни Нильсена, и только когда он обнаруживал труп молодого человека перед собой, а себя — живым, у него появлялось чувство покоя, пусть и преходящее. Удовлетворение от того, что он жив, временно имея мертвый объект возле себя, было частью синдрома, который Нильсен не решился признать: тот факт, что мыслечувство «Я в депрессии и хотел бы быть мертвым — фактически, я частично мертв» было помещено в жертву, а он сам жил дальше, чтобы однажды снова убить. (Эта формула нас шокирует, но следует помнить: человека, который действует согласно ей на войне с одобрения общества, мы, скорее всего, будем считать хорошим солдатом.)    

Обманчивое дружелюбие, которое привело к убийствам, напоминает то, как индийские таги заводили дружбу с путешественниками в длящийся несколько месяцев период между индусскими праздниками Дивали и Дуссера. Вина уменьшалась благодаря почитанию тагами Кали, индуистской богини рождения и смерти. Слово «таг» значит «обманщик», а «тагна» на хинди — «обманывать». Таги убивали методом быстрого внезапного удушения. Нильсен удушал своих жертв, а позже иногда удостоверялся, что они мертвы, прибегая к утоплению. Он заявлял, что не знал, когда им овладевало смертоносное компульсивное побуждение, что может быть правдой на сознательном уровне, но я думаю, он тоже был обманут, поскольку бессознательно он стремился воспроизвести заботливую любовь своих дедушки и матери, но готовая констелляция фантазии убийства зловеще таилась в его бессознательной психике, лишь ожидая момента, чтобы захватить его и выразиться в действии, когда он приглашал определенных своих жертв к себе домой.

Его мастурбация и гомосексуальность прекратились, когда наступил период убийств; наверное, это значит, что убийства, когда они начались, составляли его сексуальность в перспективе, разыгрываемую и в ретроспективе. Это была сексуальность, посвященная не созданию ребенка в психике или теле, но убийству ребенка. Жертва выглядела неким сыном бедной матери, только что выросшим, но отверженным и изолированным от своих корней. Его лишали того, что невозможно восстановить — его единственной жизни. Эта гасящая, а не зажигающая жизнь сексуальность кажется ядром перверсии Нильсена. Намек на то, как это было рационализовано Нильсеном, содержится в его утверждении о скорости, с которой внутренности жертв — от которых он избавлялся, закапывая в саду за забором, — исчезали, пожираемые огромным количеством жителей почвы, тем самым реинкарнируясь как часть природного цикла. Это напоминает «Илкле мур бар тат»[4] или «прах к праху, пепел к пеплу».

Думаю, эта главным образом деструктивная часть Нильсена оставалась в основном ему неизвестной, и все же была реальным и мощным определяющим фактором его действий. Он прибегал к убийству в психике, противоположному чувствам потребности и нежности. Я говорю о «необходимых» людях, будь то, в детстве, его дед, или, позднее, любой из тех, с кем он завязывал отношения, юноша либо ровесник, — а не о друзьях, поскольку тиранические отношения, очевидные в установке Денниса Нильсена, не терпят дружбы. Я бы предположил, что его первой реакцией на утрату или оставление было уничтожение болезненных чувств, которые отщеплялись и инкапсулировались, — лишь для того, чтобы вновь активизироваться при определенных обстоятельствах. К тому времени уже происходило переключение и его потребность оказывалась наполненной смертоносными чувствами. Я не могу вычленить точную структуру возникавшей ситуации, но безусловно другая самость, которая захватывала власть перед убийством, и мучительное побуждение, завладевавшее Нильсеном, усугублялись собственнической потребностью детской самости, перверсией, наркотическим пристрастием к образу мертвой самости или человеку, репрезентирующему самость, и невнятной решимостью выжить самому.

Что происходило с другой самостью Нильсена, когда он убивал, а затем избавлялся от трупов? Думаю, волнение Блипа, его пса, которого Нильсен вынужден был успокаивать, могло возникать оттого, что он полностью понимал перемену в своем хозяине и боялся смертоносной злобы, от него исходившей, что было возможным, поскольку Нильсен спроецировал свою здоровую самость в собаку. Полагаю, когда Нильсен резал тела на куски — что сводило убитого человека к куче расчлененных кусков плохо пахнущей плоти, костей и кишок, — вновь активизировало смертоносное возбуждение, которым сопровождалось убийство. Также при этом происходил окончательный отказ от необходимого мертвого, когда нужно было избавиться от трупов ради собственной безопасности Нильсена. Я раздумывал над тем, почему он не пытался никого из них забальзамировать.

Брайан Мастерс собрал чрезвычайно впечатляющий и полный массив подробностей, в котором я вынужден искать то, что Бион (вслед за Пуанкаре) назвал «избранным фактом» (Bion, 1962, pp. 72-3). Это факт, который, когда мы его распознаем, придает связность всей смеси остальных фактов и таким образом преобразует их из набора в структуру или систему.

Пока что у нас есть одиночество, утрата дедушки, в котором Деннис Нильсен нуждался и которого потерял в шесть лет, неспособность совершить траур, болезненную работу, которая бы позволила ему не только оставить внешнего утраченного деда, но также установить полезную внутреннюю его версию в качестве любимого и стабилизирующего объекта. Эта неспособность отказываться характеризовала Нильсена даже тогда, когда нужно было избавляться от убитых им юношей. В своей профессиональной жизни Деннис Нильсен был толковым и усердным — казарменный адвокат на стороне обиженных и обездоленных.[5] Противоположно ли это его смертоносным, перверсивным, нарциссическим занятиям — или и то, и другое было выражением его высокомерия, но работа для кого-то другого легче допускалась? Хотя он был левым, но казался более склонным к диктаторству, чем к демократии. Это приводит нас к статье Биона о высокомерии (Bion, 1975). Описанная Бионом триада состоит из признаков высокомерия, любопытства и тупости, все они далеко отстоят друг от друга. Бион пришел к выводу, что наличие этих характеристик у болезни пациента является последствием психической катастрофы, произошедшей в младенческом возрасте из-за отказа матери или ее заменителя принимать проективную идентификацию младенца и работать с ней. Вдобавок к этой блокаде, когда она происходит, человек — на то время младенец — интернализует объект, который не допускает проективной идентификации. Если так обстоят дела в случае Нильсена, это объясняет его одиночество, изоляцию и отсутствие у него настоящих друзей.

Нильсен стремился к глубоким, искренним и взаимным отношениям, но не смог их осуществить. Вместо этого из-за его удушающего действия произошел ряд утрат людей, с которыми он хотел быть близким. Похоже, он постоянно искал человека, с которым мог бы компенсировать то, чего ему не хватало, а именно проективной идентификации, но успеха не добился. Вероятно, это объясняется нарциссическим, паразитическим обращением Нильсена с теми, с кем он начинал сближаться. Отклоняющий-проективную-идентификацию объект мог бы помочь определить схему его объектных отношений. Но вдобавок, когда в детстве он нашел в своем деде самого ценного человека, который казался способным и понимать его, и ставить ему некоего рода границы, он, испытывая сильнейшее горе из-за смерти деда, оказался неспособным к скорби. И потому, «как ребенок, отправляющийся в кровать», в стихотворении Дилана Томаса «Обращение молитвы», он оставался неисцеленным таким образом, что никогда не был освобожден от тирании мертвого объекта, но бессознательно стремился как-то иначе справиться с ситуацией. Если траура не происходит, будет неизбежной идентификация с утраченным человеком. Нильсен эротизировал мертвого и совершил нечто вроде обращенной скорби в идентификации с мертвым человеком, идеализированным, но также ненавидимым, — поскольку он больше не находился рядом с Деннисом и не был ему доступен, как раньше. Эротизируя свою идентификацию с мертвым дедом, Нильсен также соскользнул к эротизации себя самого, контейнирующего мертвый объект и потому мертвого. Это представляло серьезную угрозу его собственной жизни и именно в этом душевном состоянии он использовал других молодых людей как вместилища для одержимых смертью частей себя, убивая их, но продолжая жить.

Если мы поразмыслим о материнской заботе Нильсена по отношению к молодым людям, которых он приглашал к себе домой на вечер — последний вечер для некоторых из них, — то можем усмотреть также идентификацию со стороны Нильсена с матерью, которая начинает интерактивную последовательность с теплой материнской нежностью и затем, получив доверие человека, о котором заботится, становится плохой — настолько плохой, что происходит убийство. Во время собственно убийства роль Нильсена была мужской — он совершал удушение. Важным было затуманенное сознание жертвы, вследствие алкоголя, наркотиков либо сна. Эта последовательность напоминает балладу Китса «La Belle Dame sans Merci» («Безжалостная красавица»), «Кристабель» Кольриджа или аспекты его же «Сказания о старом мореходе» в фигуре «кошмара Жизни-в-Смерти», который играет в кости со смертью на души моряков из команды корабля.   

Здесь можно порассуждать о душевном состоянии матери Нильсена, когда безответственный, но красивый муж оставил ее с тремя маленькими детьми. Насколько оно передавалось Нильсену (в то время очень маленькому), сколь много он подхватывал и насколько мать использовала его, мы не знаем. Мы не знаем, когда Нильсен привязался к отцу матери и стал от него зависимым, но, возможно, было некое соперничество между матерью и Деннисом за отца матери, и также, возможно, мать была — или не была — рада, что наконец этот трудный ребенок установил хорошие отношения с мужчиной, вполне заслуживающим доверия. В убийствах, однако, мы четко можем видеть материнское отношение, которое становится плохим и оказывается летальным. Оно, возможно, не эдипальное; больше оно напоминает ситуацию Каина-и-Авеля. Нильсен начинал ревновать к своим жертвам, которые получили его материнскую (и дедушкину) нежность так же, как Каин стал ревновать к Авелю, любимчику Бога. И так же, как Каин из ревности прикончил Авеля, Нильсен убивал объекты своей ревности. Убивая, он активно совершал то, что, по его ощущениям, пассивно причинили ему, когда бросили — и он оказался бессильным.

Как мы можем состыковать эту интерпретацию со смертью деда Денниса, в котором он нуждался? На депрессивном уровне у Нильсена преобладали бы чувства печали и сожаления. На параноидно-шизоидном уровне, вероятно, его охватывали бы чувство обиженности и яростное возмущение. Мы можем попытаться сформулировать это так: «Он разрушил мою жизнь, умерев и покинув меня. Я убит им, но вот его тело, теперь умиротворенное и безмятежное, тогда как я не должен отступать, опустошенный, несчастный и одинокий». Таковы ингредиенты взрывчатой интрапсихической ситуации, которую Нильсен не мог разрешить и разрядить. Опасность оставалась, затем взрывалась и катастрофически выражалась в повторяющихся актах убийства. Их мы можем считать спроецированными или обращенными попытками самоубийства, эвакуированными и навязанными каждому юноше, который обозначал для Нильсена его собственную опустошенную и брошенную самость. Некоторые, похоже, больше остальных потеряли себя, жаждали покоя. Те, кто боролся или восставал против очевидной смерти, разрушал проклятье, и болезнь Нильсена, состоявшая из проективной идентификации смерти, отступала, но лишь на время.

Я вспоминаю нескольких человек, осужденных за убийство, с которыми я работал и рассказы которых отчасти напоминали рассказы Нильсена. Например: молодой человек, о котором в детстве не заботилась и которого обделяла мать, вернулся домой в отпуск с военной службы, где он принимал участие в довольно тяжелых и опасных операциях и даже был ранен. Он находился со своей матерью, которая пригласила его в свою кровать и дала ему или скорее предложила ему пососать одну из ее грудей. Он рассердился, и полное лишений прошлое всплыло в его памяти. Это выбило его из, казалось, совершенно адекватной приспособленности. Вскоре после этого он убил молодую женщину — что показательно, ударив ее ножом в левую грудь: именно левую грудь ему предложила мать, и конечно, под левой грудью расположено сердце. Собственница-мать другого молодого человека отпугивала всех молодых женщин, с кем у него как будто начинались серьезные отношения. После нескольких таких случаев и не понимая, почему он это делает, этот юноша сшиб лучшую подругу матери с ее велосипеда и утопил ее в канаве.

Однако случай Нильсена — другой. Повторяющиеся убийства, усиленные нарциссической перверсией, проникнутой образом мертвого человека, кажется, как было сказано выше, попыткой спасти охваченную смертью самость Нильсена. В этой общей схеме, однако, следующее могло подкреплять смертоносную ситуацию. Когда жертва была мертва, Нильсен не мог выдерживать болезненные чувства печали отчасти вследствие вины из-за того, что он убил жертву вместо себя. Человек не может совершать процесс скорби, когда преобладает персекуторная тревога, так что каждое убийство повторяло неправильно прожитую скорбь, некоторым образом подобную той, которая имела место после смерти деда Нильсена, в котором он нуждался. Был безмятежный труп человека, все неприятности которого завершились. Был Деннис Нильсен, который убил и таким образом стал причиной трупа. Он прекратил страдания юноши, как он поступал с ранеными чайками и другими дикими животными, испытывая чувства утраты и вины, но ситуация могла меняться на обиженность, гнев и персекуцию, что останавливало процесс скорби. Затем Нильсен мучился, постоянно напоминая себе о ситуации, вспоминая образ того человека и более того, образы всех людей, которых он убил. Затем он убивал снова, чтобы смягчить или аннулировать эту персекуторную, предосудительную интрапсихическую ситуацию, образы мертвых. Если эта гипотеза верна, в каждом убийстве присутствовало не только возбуждение, но также и психический катарсис, призванный очистить Нильсена от внутреннего преследования и дать ему возможность жить спокойно. Однажды он даже произнес нечто вроде этого абзаца, который я только что написал.

Автор этого шедевра, которого я глубоко ценю и уважаю за его подробное достоверное исследование и описание обескураживающего случая Денниса Нильсена, может подумать, что в обзоре его книги я слишком увлекаюсь умозрительными построениями. Однако полагаю, что мерой значимости книги Брайана Мастерса является то, как она стимулирует и провоцирует подобные размышления и рассуждения в попытке установить истину, которая в любом случае касается жизни и смерти.

fa

Перевод З. Баблояна.

Научная редакция И.Ю. Романова.

Библиография

Bion, W. (1957) ‘On arrogance’, in Second Thoughts: Selected Papers on Psychoanalysis, Maresfield, 1984, pp. 86-92.

Bion, W. (1962) Learning from Experience. Maresfield, 1984.

Freud, S. (1917) ‘Mourning and melancholia’, in James Strachey, ed. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, 24 vols. Hogarth 1953-73. vol. 14, pp. 237-58.

Klein, M. (1946) ‘Notes on some schizoid mechanisms’, in Envy and Gratitude and Other Works 1946-1963. Hogarth, 1975, pp. 1-24.

Rosenfeld, H. (1965) Psychotic States: a Psycho-Analytical Approach. Maresfield, 1982.

Wertham (1927) The Show of Violence. New York: Doubleday, 1949.


[1] Отсылка к одному из эпизодов в детстве Нильсена и, видимо, шотландскому побережью в целом, где прошло его детство. — Прим. перев.

[2] Из сонета «Перед тем как перечитать «Короля Лира». — Прим. перев.

[3] Проективная идентификация это бессознательный, примитивный и мощный метод коммуникации, впервые описанный Мелани Кляйн в 1946 году. Он заключается в помещении некой констелляции из психики субъекта в объект.

[4] «On Ilkla Mooar baht ‘at», знаменитая народная песня на йоркширском диалекте, т.е. «On Ilkley Moor without a hat», «На пустоши Илкли без шляпы». «Без шляпы» человека продуло, он заболеет и умрет, его похоронят, тело съедят черви, утки — червей, люди — уток, «и так наше вернется к нам». — Прим. перев.

[5] Видимо, автор «сгущает» армейскую карьеру Нильсена в качестве повара и дальнейшую службу в государственном центре занятости. — Прим. перев.


[i] Williams, A.H. (1986). A masterpiece on murder. Free Associations, 1(7):27-37. Некоторые материалы о случае Д. Нильсена можно посмотреть по ссылкам 
https://ru.wikipedia.org/wiki/Нильсен,_Деннис ; http://www.serial-killers.ru/karts/nilsen.htm ; https://web.archive.org/web/20070710115118/http://www.crimelibrary.com/serial_killers/predators/nilsen/stranger_1.html – Прим. науч. ред.